Темная комната — Попов В. — Отечественные писатели

Страница 10 из 26

Тёмная Комната (повесть)


Печальная картина: «Дуэль».
Посреди какого-то амбара стоит раздетый по пояс брюнет с усиками, вытирая кровь со шпаги, а второй дуэлянт, откинув голову, лежит на руках друзей.
Картина: «Отбор жемчуга».
Скорбная, бедно одетая красавица перебирает изящными пальцами жемчуг в корытце, а над ней стоит страшная старуха и грозно смотрит. Перевернул сухую страницу.
«Краска для волос «Прима-Индиан»! Быстро, прочно и натурально окрашивает волосы в чёрный, тёмно-русый и русый цвета».
Да ну!
Я отбросил журнал. Журнал этот хихамары, я думаю, могли прекрасно найти и посмотреть без меня… Но они почему-то связались со мной, им нужно зачем-то знать, что знаю именно я… а что я знаю такого, чего не знает никто?!
Я вспомнил вдруг, как года в полтора я ходил по двору на качающихся ногах, шаровары подгоняли меня, раздуваясь, как паруса. В руке я нёс стульчик с круглыми шишечками над спинкой, в другой руке бутылочку с соской и сладким чаем. Примерно за полчаса я добирался до угла двора, освещённого солнцем, ставил прочно стульчик, садился и, закинув голову, пил чай.
Вот… это помню, наверное, только я, но важно ли это?
Потом я вдруг вспомнил совсем недавнее, и снова, как и тогда, обида колыхнулась во мне.
Был адский холод — тридцать два градуса. Я шёл мимо школы, и пар, естественно, валил изо рта. Наш завуч Зоя Александровна увидела этот пар и решила почему-то, что это дым!
Помню, меня вызвали на педсовет и долго требовали, чтобы я бросил курить. В конце концов пришлось дать такое обещание — хотя я в жизни до этого не курил!
Осталась обида и вспомнилась сейчас.
Сперва я хотел остановиться: зачем хихамарам знать, что не всё у нас так уж радостно? А потом махнул рукой: пусть знают всё, что я знаю.
На кухню, где я сидел в одиночестве, вошёл отец. Шутливо сморщившись, как это он любил делать, он посмотрел на меня, потом сел рядом со мной.
— Чего ты тут пришипился, а? — улыбаясь, проговорил он.
Я вспомнил тут, что слово «пришипился», в смысле «притаился», говорят почему-то только в нашей семье. Когда я однажды употребил это слово в школе, все долго хохотали и не могли успокоиться. Было и ещё несколько слов, которые я слыхал только дома. Например: «чувяки», «наничку» (в смысле «наизнанку»). Наученный горьким опытом, я этих слов почти уже не употреблял и почти забыл. Скоро вырасту взрослый и вообще их забуду — и значит, что-то, присущее только нашей семье, исчезнет навсегда.
— Пап, а откуда мы приехали? — спросил я.
— А ты что, забыл, что ли? — обрадовавшись, что можно поговорить (последнее время мы всё молчали), заговорил отец. — Из Казани мы приехали, когда тебе года ещё не было! Совсем не помнишь ничего про Казань?
Что-то я помнил, смутно… как в плетёной коляске на полозьях еду с горы. Тёмное небо, белый снег. Было это со мной или причудилось? Уже не отличишь! Сами пренебрежительно относимся к своим воспоминаниям, к своей жизни, а потом ещё жалуемся, что нам скучно!
— А я рассказывал тебе, как я в молодости головой стекло разбил? — весело спросил отец.
— Нет! Не рассказывал! — сказал я.
— Однажды, это до тебя ещё, мы в Алма-Ате жили, пошёл я на почту посылку получать. Сунулся я в окошко, протянул квитанцию. Почтальонша говорит мне: «Сюда пройдите», — я пошёл вдоль барьера. Она остановилась вдруг, стала посылки разбирать. А я решил почему-то, что и здесь окошко, сунулся, вдруг слышу — звон.
Мы с отцом захохотали. Вот, оказывается, как. И такой факт из отцовской биографии мог бы бесследно исчезнуть, не поговори мы сейчас! И как многое, если подумать, исчезает, а ведь жизнь каждого человека неповторима!
— А… войну ты помнишь? — спросил я.
— Крайне смутно, — улыбнулся отец. — Ведь я же за год до войны родился.
— И что, был когда-то таким же, как я?
— Даже меньше! — улыбнулся отец. — Во всяком случае, когда война шла, гораздо моложе был, чем ты сейчас!
— Ну и помнишь что-нибудь?
— Одну только картинку. На площади пушка стреляет с высоко задранным дулом — и мы, ребята, тут же сидим, на скамейке. Как командир руку поднимет — мы смеёмся и уши ладонями закрываем, чтобы не оглохнуть. Вот это помню, а больше ничего.
— Но как же вы рядом с орудием сидели? Ведь если бы противник ударил, от вас бы кусочки полетели.
— Вот этого не знаю, — сказал отец. — Что сидели — это я помню, а как и почему — не скажу.
Мы помолчали. Вошла мать.
— Чего это вы тут пришипились в темноте? — спросила она.
— Да так… вспоминаем тут жизнь, — сказал отец. — Свет не зажигай, пусть так.
— И ты жизнь вспоминаешь? — улыбаясь, спросила мама. Рука её опустилась мне на голову.
— Ага. И я.
— И есть что вспоминать?
— Ага.
Я любил, когда мы так сидели в темноте и вспоминали, но мы не делали этого почему-то уже давно, года четыре или пять, я почему-то стал стесняться рассказывать что-либо родителям.
— А я рассказывала тебе, как мы с отцом чуть не угорели однажды? — спросила мать.
— Нет, не рассказывала! А когда это было?
— Давно, когда тебя не было ещё!
— А где же я был тогда?
— Вот это неизвестно… Нигде! — улыбнулся отец.
— Так вот, — вспомнив о своём, заговорила мама. — Лет по двадцать было нам тогда, работали мы на селекционной станции, обогревались печкой. И вот однажды проснулась я, чувствую — задыхаюсь. Поднялась и сознание потеряла!
— Ну… и как же вы?
— Ну, тут и я проснулся! Мог бы и не проснуться, между прочим! — сказал отец. — Встал и тут же упал. Только мой длинный рост нас спас: падая, я головой окошко разбил! Морозный воздух пошёл, как-то мы отдышались. Выползли потом на крыльцо и остаток ночи там просидели.
— Холодно было?
— Да… холодновато. Но в дом возвращаться страшно было. Так и сидели, дрожа, до утра! — отец засмеялся.
— Да-а! — сказал я отцу. — Мастер ты, головой стёкла бить!
— Ну! — отец гордо выпятил грудь. — Мастер спорта! А если б не разбил я стекло тогда… глядишь — и тебя бы на свете не было!
Потрясённый этой простой мыслью, я молчал.
— Да брось ты на ночь глядя ужасы рассказывать! — улыбнулась мать.
Меня подмывало рассказать им всё: о тёмной комнате, о страшных снах, о той нагрузке, что легла на меня. Мы молчали. Раздался звонок. Отец открыл.
— Дружок твой к тебе пришёл! — проговорил отец, и они с матерью ушли.
— Ну как ты? — шёпотом спросил меня Гага.
— Тяжело, честно говоря, — признался я. — Если действительно целая галактика на меня смотрит, то тяжело!
— А почему ты решил, что целая галактика? — проговорил Гага. — Может, один всего, такой же малахольный, вроде тебя? Грустно ему стало, он и связался с тобой!
— Один, говоришь? — я помолчал. — А может, ни одного? Может, это всё придумали мы? Обычная комната, ничего в ней нет! Страшные сны и раньше мне снились, — вспомнил я… — Врачей на осмотрах и прежде я удивлял… Может, и нет ничего такого, всё мы придумали?
— …Испугался! — проговорил Гага. — Так я и знал, что ты испугаешься.
— Чего пугаться-то? — разозлился я. — Чего нет?
— Ах, так? — Гага обиженно поднялся. — Ну пошли тогда туда… в тёмную комнату!
Я вздрогнул.
— Нет! Ни за что! Если хочешь — иди, а с меня хватит. Я уже достаточно хлебнул с этой комнатой! Всё!
— Значит, возвращаемся к убеждению, что всё обычно и неинтересно? — усмехнулся Гага.
— Да! — сказал я. — Лучше уж спокойно и неинтересно, чем в напряжении таком, как я живу!
— Ну хорошо. Спокойной тебе ночи тогда! — иронически проговорил Гага и ушёл.
Но, как видимо Гага и хотел, ночь эта получилась не очень спокойная.
Почти сразу же мне приснился сон: я стою с протянутыми вперёд руками в полной темноте и Гагин голос (его самого не видно) тихо бубнит мне на ухо, что вот он получил новую квартиру, но окон в ней пока нет и света — тоже.
— Пока можно только потрогать её руками… хочешь? — говорит Гага. — Пошли!
Двигая руками перед собой, я иду по этой комнате, которая оказывается вдруг бескрайней, бесконечной!
— Сюда иди… сюда, — слышится Гагин голос всё тише. Второй сон был вроде бы простой: мне приснился наш второй двор, в который я давно уже не заходил: кирпичные, выщербленные стены, заросли чертополоха и крапивы, огромные катушки из-под кабеля, на которых мы так любили в детстве кататься. Всё это было освещено солнцем и почему-то вызвало во сне такой прилив счастья, что я проснулся в слезах.
Войдя в класс, я сразу же заметил, что Гаги нет. Сердце как-то булькнуло, застучало. Я вспомнил его лицо в момент нашего расставания у меня на кухне… потом мне вспомнился сон, и я разволновался ещё сильнее.
— Где дружок-то твой? Всё открытия делает? — подошёл к нашей парте Маслёкин.
— Нет, серьёзно, что с ним? — глядя на часы (без одной минуты девять), спросил Долгов.
— Да проспал, наверно! — беспечно ответил я. — Вчера до часа ночи… приёмник паяли!
— Интуиция мне подсказывает, что он вообще не придёт, — почему-то шёпотом проговорил Долгов.
— Почему это? — спросил я.
— Извини, но по вашим лицам давно было видно, что вы что-то серьёзное затеяли! Может, вообще самое серьёзное из всего, что вам в жизни предстоит сделать, — сказал Долгов. — Но вот что вы с друзьями не делитесь — это плохо!
— Да чем делиться-то? — «непонимающе» сказал я.
— Ну-ну! — злобно проговорил Долгов. — Давайте-давайте! То-то я гляжу, вас пятьдесят процентов уже осталось!
— Что значит — пятьдесят процентов? — заорал я. — Ты, соображаешь, что говоришь, — «пятьдесят процентов»?! Говорю тебе: проспал Гага, сейчас придёт. Да и сам подумай-ка трезво: ну что может произойти в наши дни? Холеры в наши дни уже нет! Даже дорогу по пути в школу не переходим! Так что оставь свои шуточки при себе! Всё в полном порядке у нас!
— Поэтому ты так раскричался, — проницательно усмехнулся Долгов.
— С ума сходят люди! — умудрённо проговорил Маслёкин. — Вместо того чтобы джинсы себе приличные раздобыть — исчезают куда-то, а тут волнуйся за них!
— Ты-то волнуешься?! — закричал я. — Да тебе хоть… луна с неба исчезнет — ты не почешешься! Ведь тебе ничего не нужно, кроме кассетника? А что такое электрон, знаешь?!
— Знаю, ясное дело! — зевнул Маслёкин.
— Никто этого не знает. Никто, ясно тебе?
— И… Игнатий Михайлович? — потрясённо проговорил Маслёкин.
— И он не знает, представь себе!.. А что такое бесконечность?
— Это… новая дискотека такая? — проговорил Маслёкин.
— Дискотека! — проговорил я. — Бесконечность… это то, на чём самые великие люди… головы ломали! Ведь должна же Вселенная кончаться где-то?
— Должна, — согласился Маслёкин.
— Но за этим концом, за этой стенкой… что?
— Не знаю…
— Вот именно! Если бы ты знал, то давно уже президентом Академии бы стал! Ну… видимо, за стенкой этой еще что-то?
— Видимо, — кивнул Маслёкин.
— А за этим «чем-то» что-то ещё?
Маслёкин кивнул.
— Ну и как же всё это кончается? — проговорил я. — Не думал?
Маслёкин медленно покачал головой.
— Так что, — проговорил вдруг он. — Гага… в бесконечность, что ли, ушёл?
Все оцепенели вокруг. Правильно говорят: «Устами младенца глаголет истина». Раздался звонок.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: